• Записки больного. Хордома. Эпилог. (Заключительная часть)

    СТУЛ

    Но самое ужасное, конечно, это стул. Пользуясь тем, что кишечный тракт не работает, устраиваю раз в пять дней так называемые черные дни.

    Это день унижения человеческого достоинства, даже когда удается справляться самостоятельно. Но вот уже полтора месяца я вынужден принимать помощь женщины моего возраста - друга и спасителя моего. Но тем неумолимей и раскаяние, тем кошмарней все то, что происходит в этот день.

    Какой там день: эта казнь египетская длится теперь более суток - со страшной болью, грязью и вонью. Жидкий кал обрызгивает все вокруг, течет по ногам - и так многократно, и так много часов.

    РАБОТА

    За это же время я почти полностью подготовил новую книгу, в том числе более 12 совсем новых печатных ластов и окало 8 листав отредактированных старых. Глубочайше благодарен моим друзьям за помощь.

    Сейчас, когда мне исполнилось 80 лет, умерли все мои близкие родственники, которые были старше меня и даже многие из тех, кто был моложе. Почему и зачем я живу так долго, не знаю, не понимаю и нахожусь в полном отчаяний, что не умираю, испытываю постоянные терзания сам и причиняю страдания другим.

    У меня только один близкий, родной человек - это она.

    Мне страшно. Я уже не могу выходить. Стал абсолютно беспомощен. Я боролся за жизнь и работу более пяти лет. Я сделал все, что мог. По настало время, когда я уже ничего не могу. Силы мои иссякла. Я весь в болях. Я глубоко несчастен. Я не знаю, что делать. При страшной и неизлечимой болезни и страшных болях у меня нет никакой надежды на то, что сердечная или иная болезнь в обозримом времена избавит меня от ставшей невыносимой жизни. Я доказал свое терпение, и даже мужество. Ведь я не сдавался целых пять лет!

    Я не хочу годами гнить на больничной, вернее, на инвалидной койке, став предметом ненависти всего медицинского персонала; ведь из-за недержания мочи и кала я весь - вонючий и мерзкий. Из меня хлещут нечистоты. Нет такого сострадания, которое способно эта безропотно вынести.

    Есть только она, а ей 80 лет!.. О ней надо думать в первую очередь, ведь и она не всесильна. Обрекать ее на такое ужасное существование при мне - значит, рисковать тем, что она может уйти из жизни раньше меня. Может быть, моя обязанность - уйти в дом инвалидов, чтобы она как можно дальше жила сама и могла мне оказывать помощь. остаться же одному... Нет ничего ужасней! Все мы знаем, что представляют собой наши инвалидные дома... Неужели я, все же что-то сделавший для своей родины, имеющий столько наград, должен закончить жизнь, прозябая в таком жалком заведении?

    Неужели наша медицина так бесчеловечна? Неужели выход для меня только в самоубийстве? Но даже если бы хватило силы воли - совершить подобное действие? Со мною связано рождение в Москве прекрасного учреждения - могу ли я позволить себе так опошлить и всю собственную жизнь, и тысячи друзей, связанных со мной, и более десяти военных и гражданских орденов? И так поступать в отношении моих товарищей? И личное письмо с благодарностью президента, и почетные звания - опошлить и уничтожить таким ужасным и недостойным завершением жизни?

    Неужели мне нет помощи? Что ж, пусть тогда мой позор разделят асе, кто мог, но не захотел...”

    * * * *

    Правильных ответов на все эти вопросы нет. Каждый врач выбирает свой путь, свои варианты ответов. А пациент выбирает того врача, которому он доверяет, чьи подходы к лечению, принципы, мировоззрение ему кажутся более верными, близкими. Понятно, что идти на поводу у больного нельзя, хотя бы потому, что он может в любую минуту поменять свое мнение на противоположное. Но, с другой стороны, учитывать психические, физические особенности больного, отношение родственников к лечебному процессу тоже обязательно, так как эффективное лечение возможно только в том случае, когда все «за». Тем более надо твердо отстаивать ту точку зрения в лечении, в которую веришь, хотя в эпоху доказательной медицины это и смешна...

    Другое дело, что вера врача, как правило, основана на собственных хороших результатах лечения именно при использовании рекомендаций, соответствующих принципам доказательной медицины.

    Кстати, автор записок на протяжении полугода запрещал мне говорить о необходимости операции и искал авторитетного врача, который бы ему сказал, что операция не нужна, до тех пор, пока не нашел. С удивлением прочитал я о том, что он принимает клофелин от артериального давления, хотя перевод с клофелина на ингибиторы АПФ и мочегонные избавил его в свое время от частых кризов, но получается, что привычка в приеме клофелина для него была важнее стабильного гипотензивного эффекта.

    С другой стороны, были эти записки результатом минутной слабости или постоянно терзающей болезни и действительно ужасающего положения больного? Ведь даже незадолго до смерти, если к автору записок приходил человек, перед которым он не мог смалодушничать, гость ни за что бы не догадался, как тот страдает.

    Он был безукоризненно одет, мог разговаривать на любые темы, был мил, улыбчив и действительно нужен окружающим людям. И он это осознавал. Эти разговоры могли продолжаться часами, и было видно, что они приносят ему радость, и в этих разговорах — смысл его жизни. А книгу, о содержании которой он думал последние годы жизни, он писал каждый день стоя, освоив в столь преклонном возрасте компьютер.

    И опять вопрос: может ли врач переступить эту грань?.. И вообще, что он может?

    МНЕ ПОВЕЗЛО (Заключение)

    Тетя Зина сначала очень сопереживала мне, когда я не попал в медицинский институт, а потом очень гордилась тем, что я в нем учусь, и постоянно недоумевала, как все это можно выучить. Она с большим интересом расспрашивала о том, что я проходил в институте, делая по ходу моих рассказов очень дельные замечания, или, подхватывая мысль, развивала ее в той области, которая ей была интересна. А когда я приходил к ней на работу или в гости на дни рождения, где собирались ее коллеги, она всегда с удовольствием рассказывала о моих успехах.

    С тех пор как я окончил институт, она практически перестала обращаться к врачам из академической поликлиники, разрешая все свои медицинские вопросы со мной. Если же кто-то из ее окружения заболевал, то она всегда говорила: «А к Жене вы обращались? Ну что же вы...» Так постепенно ее друзья, знакомые, знакомые знакомых стали обращаться ко мне с самыми разными проблемами: у кого-то больна мама, что-то случилось с близким человеком, «и хотя это не по вашей специальности, что вы можете посоветовать? Кто-то обращался, потому что серьезно заболел сам.

    Мне же общение с ее друзьями и знакомыми ее знакомых всегда доставляет большое удовольствие, так как они, как правило, хорошие, умные пациенты, которые хотят понимать, что с ними происходит, какие лекарства и способы лечения на настоящий момент самые эффективные и почему. Они умеют очень четко анализировать свое.

    самочувствие, они - идеальные пациенты для управляемого само- ведения. Но главное не в этом. Как бы они ни были больны на момент нашего общения, у них всегда живой взгляд. Эти люди - живые. Как бы им ни было тяжело вследствие их заболевания, они всегда поинтересуются о делах моих детей, жены, чем я сейчас занимаюсь, что интересного появилось в медицине и т. д. И это не ради приличия, это подлинный интерес ко всему новому. Они не стесняются перебивать мой монолог, охотно вступают в дискуссию, предлагают свое видение проблемы, находят параллели между своей научной работой и тем, что меня интересует. Поэтому я получаю удовольствие не только оттого, что мне не надо «воевать» с пациентом, что я вижу результаты лечения в идеальных условиях их реализации, но и от общения с больным.

    Так получилось, что тетя Зина сделала мне самый большой подарок - она подарила мне свой круг общения. И я там был свай. Тетя Зина умерла, а круг остался, осталась та система координат, в которой я свой.

     

    {"status":"error","message":"Ошибка вызова получения семантически связанных документов"}