• Русский дух и еврейские штучки

    Моя соседка по даче, которая знала меня с самого рождения, каждый раз, когда мы встречались, консультировалась по поводу своих многочисленных болезней. У нее был сахарный диабет, артериальная гипертония, стенокардия III функционального класса, остеохондроз позвоночника с выраженным болевым синдромом, который ей не давал спокойно жить, а также окклюзия одной внутренней сонной артерии и выраженный стеноз другой. Попытка прооперировать сонные артерии окончилась неудачно, так как во время наркоза, еще до операции, с ней случилась клиническая смерть, но ее откачали. И больше об оперативном лечении она слышать не хотела.

    Была она в абсолютно ясном уме и доброй памяти, и я охотно чаевничал у нее на даче, слушая воспоминания об истории наших дачных участков и о блокаде Ленинграда, которую она пережила.

    Она была вынуждена принимать достаточно большое число препаратов, но зато глюкоза у нее была практически в норме, артериальное давление практически не беспокоило и держалось около 130/80 мм рт. ст., да и стенокардия возникала редко, а по данным суточного мониторирования ДД и ЭКГ, которое я ей проводил, ишемических изменений не было.

    И вот, когда ей исполнилось 84 года, она стала отмечать, что приступы стенокардии возникают уже при незначительной нагрузке. Усилили терапию.

    Но прошло два месяца, и мне позвонила ее внучка — у бабушки появилось чувство удушья. Я предлагаю, чтобы бабушка прыснула в рот изокет. Одышка уменьшилась. Поэтому я прошу, чтобы ее внук привез бабушку в кардиореанимацию больницы, где я раньше работал. Инфаркта миокарда, к счастью, не оказалось, но приступы сердечной астмы стали случаться практически каждый день. Сделали ЭХО-КГ — а там критический стеноз устья аорты. Встал вопрос об оперативном лечении, так как без этого шансов нет вообще никаких.

    Договариваемся о консультации в Институте трансплантологии, их заключение: «Из-за критического стеноза устья аорты операция противопоказана». Консультируемся в Институте сердечно-сосудистой хирургии Бакулева — отказ, как только узнают о ее возрасте. Вроде бы добились какой-то стабилизации состояния, выписали до- мой, но в тот же вечер отек легких и повторная госпитализация в кардиореанимацию.

    А теперь представьте мое положение, когда ее дочь спрашивает меня, можно ли все-таки помочь? Ответ очевиден: только операция может дать ей шанс выжить.

    Пока бабушка лежала в кардиореанимации, я предложил ее внуку передать все документы обследования в клиники Израиля, которые приглашают на лечение больных из других стран и проводят подобные операции. Он поспал документы в шесть центров, из четырех получил приглашение. Выбор клиники родственниками больной определялся тем, чтобы там можно было выполнить одновременно две операции — замену клапана и наложение шунтов к коронарным артериям. В конце концов остановились на университетской клинике в Иерусалиме — Шаарей-Цедек.

    Внук купил билет в бизнес-класс, организовал врачебное сопровождение в самолете. (Надо сказать, что родственники моей соседки — не «новые русские», это обычные научные сотрудники, выложившие все свои деньги на спасение бабушки). Внук спросил, что взять с собой из лекарств, составили список в самолет и «на потом», хотя я предупредил, что как только она попадет в больницу, свои лекарства не понадобятся, так как все будет «ихнее». Мы ее напичкали лекарствами так, что во время перелета не то что отека легких — серьезных болей в груди не было.

    Зато дальше начались «еврейские штучки». Оказалось, что снятая квартира на низком первом этаже около больницы имела высокую лестницу, вместо обещанного кондиционера под потолком висел вентилятор. А когда бабушку положили в клинику, начались звонки иного рода. То внук сообщает, что врачи не знают, какие лекарства она принимает и просят принести их в стационар, чтобы продолжить прием. (А я-то перед отлетом убеждал семью, что наша задача — бабушку довезти, а там они уж сами справятся). То рассказывает, что бабушке забывают колоть инсулин...

    Потом внук позвонил, чтобы спросить совета: что делать, если к бабушке ходит много русскоговорящего персонала, и каждый считает своим долгом высказать свое мнение по поводу лечения. Медицинская сестра говорит: «Только вы не соглашайтесь на полостную операцию, а то потом очень больно будет». Палатный врач рассказывает, какую бы он выполнил операцию в ее случае и т. д. А она волнуется после этих разговоров, и появляется удушье.

    Мы договорились, что он попросит заведующего отделением д-ра Битрана, чтобы персонал к бабушке больше не подходил со своими идеями. Я спрашиваю: «А коронарографию делали?» Ответ — нет, а д-р Битран сказал, что примет окончательное решение только после дообследования. Но он собирается в отпуск на две недели и предлагает пожить в больнице во время его отсутствия, хотя сроки приезда были оговорены заранее, а сутки в стационаре стоят 1000 долларов.

    И еще звонок: «Бабушку все-таки повезли на коронарографию, но врач-ангиографист отправил ее назад». Похоже, у нее оказалась повышена мочевая кислота, на которую не обратил внимания палатныи доктор...

    Целый день ее «отмывали», а на следующий день все-таки сделали коронарографию. После этого все завертелось с 10-кратной скоростью. Врач-ангиографист с вытаращенными глазами говорил, что не видел таких запущенных больных: субокклюзия ствола левой коронарной артерии, выраженный стеноз правой коронарной артерии, площадь отверстия аортального клапана 0,6 см2, при норме 3 см2.

    Ее немедленно повезли в операционную, заменили аортальный клапан и поставили два шунта от аорты. На следующий день были восторженные звонки. «Был у бабушки, все хорошо, мы с ней долго говорили. Д-р Битран очень доволен, так как она сама держит давление и ритм». Ну, тут мы все выдохнули и расслабились...

    А через пять часов после этого звонок: «Бабушка умерла». Оказывается, убедившись, что состояние больной стабильное, ей удалили специальный проводник (интродьюсер), стоявший в бедренной артерии, через который вводят катетеры при проведении коронарографии. Вскоре у нее стало падать давление и нарастать анемия, а перелитые дозы крови не помогли. Оказалось, что кровь вытекала из прокола в бедренной артерии, но врачи не смогли этого распознать.

    Потом было много разговоров, что это у них только второй случай за пять лет. Но бабушку уже не вернешь. Всякое бывает, любая операция — риск.

    Однако, размышляя о том, что происходило с бабушкой в этой больнице, я часто вспоминал слова одного своего знакомого про университетские клиники.

    Мы встретились с ним за три месяца до описываемых событий. Я помню, что когда-то он не просто много курил, а практически прикуривал новую сигарету от старой. А тут вижу — не курит и спокойно относится к тому, что курят другие.

    — Что случилось? — спрашиваю.

    — Да вот, недавно прооперировался, шунты поставил и больше не курю.

    Разговорились. Оказалось, что, как только у него появились боли в груди, он обследовался, и врачи установили: надо делать шунтирование. Тогда он поехал к своим соплеменникам в Институт сердечно-сосудистой хирургии (он грузин), чтобы выяснить, где лучше всего делают АКШ. Ему сказали: «Да давай у нас!» На что он ответил «дудки!» и поехал в Германию.

    Далее были вполне ожидаемые слова о том, как он перенес операцию: все очень четко, быстро, на второй день перевод из реанимации в палату и т. д. Его там еще поразил своего рода конвейер по проведению шунтирования. Врач за день делает, если я правильно понял, четыре операции. То есть одни врачи подготавливают операционное поле и все остальное, а вот накладывает шунты только сам ведущий хирург.

    Я ему задал единственный вопрос: «В вашей группе оперированных больных, которых на седьмой день после операции вывели пешком в парк на реабилитацию, сколько лет было старшему?» Он ответил: «101 год». А вот дальше фраза, которую я постоянно вспоминаю: «И ни в коем случае никаких университетских клиник — только частная клиника, которая специализируется на этом виде операций».

    💡 А также по теме: