• Из жизни врача «Скорой помощи» (8)

    Ребята из УБОПа хорошо знали своё дело, поскольку уже через час после ознакомления с санкцией прокурора и ордером, мой кабинет был разве что не просвечен рентгеновскими лучами. Всё, более или менее представляющее интерес для незваных гостей, - содержимое моих сейфа, барсетки и карманов было аккуратно описано, разложено по прозрачным пакетикам и запротоколировано. Два сотрудника Центра, привлечённые в качестве понятых, весь обыск испуганно сидели в углу кабинета с немыми вопросами в глазах, потом покорно встали по команде и, поглядывая на меня с виноватым видом, подписали все необходимые бумаги.

    Мне надели наручники и под руки повели на выход. В коридоре находились врачи, фельдшера, водители, фармацевты, дефилирующие по своим делам туда-сюда; из них кто с удивлением, а кто с сожалением смотрел на нашу процессию, пропуская и прижимаясь к стене. Разумеется, кое на кого сцена произвела «эффект разорвавшейся клизмы».  На улице меня быстренько затолкали в какой-то микроавтобус с тонированными стёклами, и через пятнадцать минут мы уже были в полуподвале жилой пятиэтажки, где находилось Управлением по борьбе с организованной преступностью республики.

    В кабинете, располагавшемся в середине коридора, за Т-образным столом сидел плотный, чуть седоватый мужчина лет сорока пяти и что-то быстро писал на стандартном машинописном листе. Мою персону усадили напротив и сняли наручники. Минут через десять хозяин кабинета, наконец, закончил свою писанину, аккуратно стопочкой сложил и убрал листочки и начал допрос. Ф.и.о., дата и место рождения, образование, место работы, должность и т.д. Потом вдруг прервался и спросил – знаю ли я, за что меня задержали. Я ответил, что нет. Тогда он из какой-то папки достал листочек в клеточку и протянул его мне.

    Это было заявление на имя начальника Управления, копированное в МВД, ФСБ, Минздрав, УБНОН и ещё куда-то. Почерк заявителя показался мне подозрительно знакомым – завитушки некоторых букв, сливающиеся окончания слов, прыгающие, неравномерные строчки. Где же я встречал похожий по орфографии текст? Постойте, постойте…  Не может быть! В конце заявления стояла моя фамилия, только инициалы были другими.  Это был почерк …моего сына. Если бы мне на голову упал кирпич – эффект был таким же.

    Так, читаю: «…мой отец, имярек, врач, кандидат наук, должность - совсем не тот человек, за кого себя выдаёт. Днём он лечит обычных людей, а по ночам – бандитов…  Почти каждую ночь за ним приезжает чёрный шестисотый «мерседес», госномер ХХХ, а утром доставляет его обратно… Мама видела у него много денег, долларов США, которые он от нас прячет, а нам ни копейки не даёт. Мы живём впроголодь… Считаю своим гражданским долгом…». Ох…! Ай да Павлик Морозов! Ай да (в прямом смысле этого слова) сукин сын! А ведь вырос, фактически, на руках у моей мамы. Не успел ещё и первый курс мединститута закончить, а уже отметился такой конкретной заявой. Ну и крысёныш!

    Неожиданно я вспомнил сентябрь одиннадцатилетней давности, когда мой сын пошёл в первый класс и неожиданно заболел. Моське, увлечённой своим Осповым, как обычно, было некогда и больничный, позабросив все свои дела, взял я. Участковый педиатр - моя бывшая студентка, которой я в своё время в изобилии ставил «неуды», выдавать листок нетрудоспособности под надуманным предлогом отказалась, пришлось созваниваться с начмедом детской поликлиники и уже с ней решать вопрос по существу. Школа была специализированной, с английским уклоном; поступили мы туда с большим трудом, и отставать было никак нельзя.

    За два месяца, проведённых дома, мы исписали, в частности, две тетрадки прописей, рассчитанных на полугодие. А когда, наконец, выздоровели, первое, что сделала классная руководительница – написала на последней странице каждого «двухтомника» слово «Молодцы!». Затем, в старших классах, были проблемы с математикой, английским и другими предметами. Все они, после дополнительных уроков с ведущими учителями, решались рублёвым способом с положительным исходом. А потом пришла пора поступать в мединститут. «Я хочу, как мои дед и папа, посвятить свою жизнь самой гуманной профессии на земле, быть врачом, лечить людей, чтобы они не болели». Посвятил, мать твою… Кто поступал в медицинский - тот знает, как это делается, поэтому интимную часть повествования можно опустить. Детям сотрудников делается небольшая скидка, но платные подготовительные курсы – обязательно, плюс ручка «Паркер» с золотым пером, плюс хороший французский коньяк, плюс ещё что-нибудь «по мелочи» начальству, ну и в приёмную комиссию баксов пятьсот, чтобы личное дело «случайно» не затерялось. Если сейчас мне кто-то возразит, что он «сам, своими силами» и т.п., я отвечу словами персонажа одного кинофильма: «Козюльский, кому вы компостируете мозги, тут вам не Привоз!».

    Пока я читал первую заяву, начальник, с неподдельным интересом следивший за моим выражением лица, из той же папочки достал вторую. Само собой разумеется, Моськин корявый почерк с грамматическими ошибками можно было узнать из тысячи: он был похож на расписные ссаки мартовских котов. Как ни говори, «золотая» колхозная медалистка, магнезия ей в жопу! А я-то дурачок  ещё три года за неё в институте проучился! «И ты, Брут?». «И я, Цезарь». «Не ожидал, Брут». «Сюрприз, Цезарь». Почти то же самое: «Мой муж… скотина… подлец… гибрид татарина и еврея… часто не ночует дома… раскатывает на «мерседесе»… незаконно занимается частной медицинской деятельностью… мало даёт денег…» и др.

    Ну, знамо дело, прямо семейный подряд. Я где-то читал, что американцы после расшифровки генома человека засекретили все свои научные разработки. Они, в частности, обнаружили, что люди рождаются диабетиками, астматиками, гипертониками и пр. И ещё. Оказывается, убийцами, иудами, садомазохистами и прочими генетическими уродами - тоже. Тогда, если учесть, что Моськина мать писала доносы на своего мужа, моего тестя, в райком партии - всё сходится. Ай да американская генетика, прямо в точку! А писатель Михаил Веллер, вообще, считает, что «…предатель – недочеловек. Он неполноценен, ущербен, недоделок. Внутренний враг. Раковая клетка. То, от чего надо избавляться в принципе». Представляю, что пережил Тарас Бульба, прежде чем принять своё историческое фатальное решение. А Иван Грозный – вообще, молодец, как говорится: профилактика – лучшее лечение. Правда, «дарёным хромосомам в гены не смотрят», ладно, увидим, всему своё время.

    - Прочитали? – «заботливо» поинтересовался УБОПовец.
    - И что? – по-еврейски ответил я ему вопросом на вопрос.
    - А то, - заметил он, - что я могу на основании этих двух заявлений и недавнего указа президента республики «закрыть» вас на тридцать суток.
    - Давайте, валяйте, закрывайте, только, пожалуйста, не бросайте меня в терновый куст.
    - Напрасно шутите, гражданин доктор, или как вас там, «док», ещё кличут?

    В моей голове пропищал сигнал тревоги.

    - «Там» - это где? – не подав виду, искренне удивился я, - на «Скорой» или в Центре?
    - «Там» - это у Кузи, в его загородном доме, где вы незаконно выполняете операции криминальным элементам и получаете за это неплохие денежные вознаграждения.
    - Я не понимаю, о чём вы говорите. Обижаете бедного доктора, мокрое дело шьёте гражданин начальник…            
    - Бедного, говорите…  А три тысячи долларов в вашем сейфе на работе – это откуда? Чтобы вам, врачу, скопить такую сумму, даже работая в двух местах, надо три года не пить, не есть, не содержать семью и не платить за квартиру. А вы даже на базаре, куда ходите каждые выходные, не торгуетесь - раньше с одной сумкой ходили, а теперь две до отказа набиваете. И квартиру кооперативную выкупили. И гараж с машиной приобрели. Это всё тоже на вашу нищенскую зарплату?
    - У меня много больных родственников… - начал было я, но он остановил меня взмахом руки.
    - Ты меня за дурака не держи, «док», я тут и не таких колол, - переходя на ты, сказал УБОПовец. – У меня к тебе столько вопросов, что и недели разгребать не хватит. Вот только не я один с тобой поговорить хочу, есть люди и повыше. И поверь мне, уж им-то ты всё расскажешь, «как на духу». Как у вас говорится – «назвался груздем – лечись дальше».
    - Кому? Что именно? Конкретно.
    - Сейчас они за тобой подъедут, сам у них и спросишь. Если тебе рот вообще разрешат открыть. Поверь мне, с ними не соскучишься, умеют и клиента развлечь и самим при этом не грустить. Одним словом, опыт.

    В дверь постучали и в кабинет ввалились три человека. Одного из них я узнал сразу – это был ФСБэшник, который «навещал» меня в наркологической клинике.

    - Кого я вижу, - радостно заорал он, дыхнув на меня перегаром, и, развернувшись, врезал мне хук в челюсть. Я отлетел к стене, сильно ударился головой и потерял сознание.

    …Очнулся я в небольшой камере без окон, с серыми стенами, потолком и полом; узкой кушеткой с привинченными ножками и маленьким столиком; сидящим на железном стуле, к которому кожаными ремешками были прикреплены мои руки, ноги и голова. Последняя раскалывалась от боли, страшно хотелось пить. Верхняя губа была распухшей и ныла, а во рту был какой-то сладковатый привкус. Скосив глаза вниз, я увидел на своей форменной одежде пятна крови. Память услужливо восстанавливала события последних часов. Сначала я вспомнил УБОПовца, потом ФСБэшника. Сзади лязгнула дверь, в камеру кто-то вошёл и встал за моей спиной.

    - Воды, дайте пить, - нарушая затянувшееся молчание, попросил я.

    Тишина. Слышно только было, как кто-то часто и со свистом дышал.

    - Астматик, - подумал я. – Или курильщик со стажем, хроническим обструктивным бронхитом с астматическим компонентом. Снова взвизгнула дверь, и передо мной появился мой старый знакомый подполковник.
    - Ну что, очухался, бедный доктор? – с нотками фальшивого сочувствия поинтересовался он. – И где же это мы так упали, бедненькие, даже губу разбили и одежду кровушкой испачкали?
    - Попить дай, - снова попросил я.
    - Ах, тебе ещё и попить дать. Это можно. Водные процедуры у нас, если хочешь знать, впереди, но воду сначала надо заслужить. Вообще, мне кажется, что твой геморрой не стоит свеч. Вот ответишь на один вопрос – глоток воды гарантирован, а не ответишь – не обессудь. И он поставил на столик пластмассовую «полторашку» с минералкой.
    - Что за вопрос? - поинтересовался я.
    - Где Кузин общак? – нагнувшись ко мне, полушёпотом спросил он.
    - Какой ещё общак? – успел спросить я, - и тут же получил удар бутылкой по голове.
    - Неправильный ответ, гражданин доктор, - как сквозь сон услышал я. – Повторяю вопрос, условия те же. Где общак? Я знаю, что ты после Кузи сразу поехал в типографию и расплатился за книгу.
    - Н-н-н-е-з-з-н-а-ю.

    Удар, ещё удар, ещё…  Потом наступила темнота.

    А знаете ли вы, что если смешать ЛСД с анальгином, то головная боль уедет на драконе? Когда я кое-как пришёл в себя, то уже не сидел на стуле, а лежал на железной кушетке. Попробовал пошевелиться – бесполезно: руки и ноги намертво притянуты к лежанке кожаными ремнями. От одежды нестерпимо воняло мочой и блевотиной. Похоже, у меня наступила диарея в стадии обосрения. Тошнило, голова гудела как колокол и кружилась, от чего комната постоянно меняла свою геометрию и объём.

    Скрипнула дверь и в моём поле зрения возникла расплывчатая фигура амбала в белом халате, маске и шапочке. Можно было подумать, что у него вместо лёгких кузнечные мехи, там постоянно что-то сипело, хрипело и свистело. Время от времени амбал натужно кашлял и со смаком сплёвывал вязкую мокроту прямо на пол.

    - Попить дай, - попросил я.

    Никакой реакции. Я попросил ещё раз. Потом ещё. Наконец, «доктор Менгель» что-то услышал и склонился над моим лицом, вплотную поднеся своё ухо к моим губам.

    - А-а-а, так ты пить хочешь, - проклокотал он, - и, надавив на нижнюю челюсть своей огромной пятернёй, вставил мне в рот горлышко пластиковой бутылки и с силой её сжал. Поток воды хлынул мне в гортаноглотку и ниже, как мне показалось, до самой прямой кишки. Я попытался вырваться из этих тисков – бесполезно – закашлялся, и тут вся эта вода вследствие рвотного рефлекса фонтаном вырвалась обратно, окатив этого «гестаповца» в белом халате с головы до ног.

    - Ах ты, сука, - ругнулся амбал, - и ладонью другой руки влепил мне смачную оплеуху.

    Я снова отрубился.

    …Сознание медленно возвращалось в мой отбитый мозг, тщательно выискивая наименее пострадавшие участки коры и подкорки, соединяя их друг с другом нейронными связями; пытаясь, хотя бы частично, восстановить видимость жизнеобеспечения моего организма. Повинуясь какому-то внутреннему толчку, я с трудом разлепил веки и увидел склонившихся надо мной экзекуторов.

    - Будешь говорить, сучёныш? – как из подземелья услышал я голос подполковника. – Слышь, «фелшер», сделай-ка ему наш фирменный коктейльчик - до смерти ещё дожить надо, а то вдруг он подохнет, а мы так ничего и не узнаем.

    Я почувствовал какое-то шевеление в области левого плеча, и потом укол, после которого рука начала наливаться свинцом. Боль была невыносимой, я открыл рот и, как мне показалось, начал громко кричать, но на самом деле изо рта у меня вырывались лишь нечленораздельные звуки и хрипы. Вероятно, такая реакция вызвала у моих палачей приступ гомерического хохота, они веселились от души как дети, а «фелшер» даже согнулся пополам, то ли от смеха, то ли от очередного приступа бронхиальной астмы. Постепенно боль от инъекции прошла, тело налилось теплом и энергией, а мозг заработал как часы. Постоянные головокружение и тошнота почти нивелировались, появилось ощущение вселенской эйфории, я широко открыл глаза и гулко произнёс чужим утробным голосом:

    - Развяжите меня, я хочу говорить.
    - Ну вот, другое дело, - радостно потирая руки, промурлыкал подполковник.

    Вместе с «фелшером» он помог мне сесть на кушетке.      

    - Давай, док, колись, да быстрее: надо к начальству с докладом бежать.
    -  Я не знаю где Кузин общак и вообще, что означает это слово, а если бы и знал, то вам, ФСБэшным уродам, уж точно не сказал.  
    - Я его щас грохну, гниду, он же над нами издевается, сука,  рванул ко мне «фелшер», но подполковник удержал его за рукав халата.
    - Погодь, погодь, давай дослушаем доктора, должен же он после укола что-то сказать. Или лучше поступим так: сделай-ка ему ещё кубика три нашего волшебного лекарства, надеюсь, он не подохнет, а если и отбросит копыта – туда ему и дорога; а пока дождёмся, так сказать, рекламной менопаузы.
    - Ты, похоже, хронический садист, - сказал я ему, - прямо чувствуется солидный опыт и стаж работы.
    - Угадал, док, - ответил мне подполковник, - я являюсь потомственным чекистом в третьем поколении. Дед мой ещё Дзержинского знал лично, получал из его рук именное оружие.
    - Значит, твой дед - моего прадеда – известного муллу в городе мог в тысяча девятьсот семнадцатом году к стенке поставить и расстрелять? А также моего деда по другой линии – помощника раввина соседней области – спустя два года тоже уничтожить таким же образом?
    - Конечно, мог. Он в той области собственноручно расстрелял человек двадцать – интеллигентов вшивых, контриков, жидов и прочих нелюдей. Надеюсь, что и твой дед иудей был в их числе. В нашем городе он тоже много работал, чистил, так сказать, революционные ряды от всякого говна. Мой дед был почётным чекистом, и вся наша семья им очень гордится много лет.
    - Понятно, - сказал я. - У вас, значит, что-то наподобие семейного подряда - конвейера смерти? Как у фашистов?

    Подполковник с ненавистью смотрел на меня, с трудом сдерживая своего дергающегося, как Буратино, помощника. Я продолжал, пока были силы.

    - Ты меня лучше убей, потому что если не сделаешь этого сейчас, я потом тебя сам убью. Это я тебе обещаю. Жизнь – она круглая: сегодня ты – лицо официальное, а я – неофициальное, а завтра - наоборот. А если убьёшь сейчас – ты всё равно труп, потому что мои пациенты – очень благодарные люди с хорошей памятью – они тебя из-под земли достанут и грохнут. Ты знаешь, о ком я говорю, эта публика слов на ветер не бросает.

    На секунду мне показалось, что в глазах подполковника промелькнула какая-то мысль. Он задумался и, барабаня пальцами по столику, переводил взгляд с меня на своего помощника-садиста и обратно. Наконец он встал, сделал несколько шагов по камере  и остановился.

    - Нет, мочить мы тебя не будем. Это было бы слишком просто. Я знаю, как с тобой поступить. Сам потом в петлю залезешь. Тут неподалёку есть следственный изолятор, вот мы тебя туда и отправим в «командировочку», чтобы там из тебя «петушка» сделали, а потом отпустим на волю. А? Как я придумал?
    - Гениально, - паровозом засвистел «фелшер», - зайдясь в приступе астматического кашля.
    - Прощайте, гражданин доктор, - патетически произнёс подполковник. - Мне будет вас очень не хватать. Эти трое суток, проведённые в вашей компании, произвели на меня неизгладимое впечатление и навсегда останутся в моём сердце. Конвой! В СИЗО его, в «петушатник»!

    Я с кушетки прыгнул на подполковника, пытаясь вцепиться ему в глотку, но его помощник оказался проворнее и «срезал» меня в воздухе коротким и точным ударом в солнечное сплетение, от которого я переломился пополам и, беззвучно хватая ртом воздух, грохнулся на пол.

    …Пять минут езды в темно-зелёном уазике-буханке с закрашенными боковыми окошками – и вот меня, с заведёнными назад руками, ведут по длинному коридору  с металлическими дверями с обеих сторон.

    - Стоять! Лицом к стене! – приказал конвоир. Потом снял с пояса толстую связку длинных ключей, немного потыкался и, наконец, открыв камеру, со словами «Проходи!», втолкнул меня вовнутрь.

    Когда мои глаза привыкли к сумраку, я разглядел узкую длинную  комнату шириной чуть более двух метров и длиной около десяти. Вдоль стен стояли двухэтажные нары, оставляя по центру узкий проход. Посередине находился небольшой столик, а справа и слева от входа - умывальник и параша. Под самым потолком располагалось небольшое зарешёченное окошко, через которое пробивался слабый уличный свет. Тринадцать пар глаз нагло и бесцеремонно раздевали меня с головы до ног так, как оценивают покупаемую вещь в магазине или, точнее, как со всех сторон рассматривают кусок мяса на базаре. Голова кружилась, меня шатало из стороны в сторону и постоянно тошнило, но, тем не менее, я собрался  с силами и медленно членораздельно произнёс:

     - Здорово, кореша, мне бы с паханóм перебазарить…

    Передо мной тут же нарисовалась камерная «шестёрка» в виде маленького, тщедушного и грязного человечка с трепыхающимися конечностями и выпученными глазами.

    - Ну, я пахан, - гордо выпятив костлявую грудь, пропищал он тоненьким голосочком. – Слушаю вас, очаровательная незнакомка.

    Резко, с места, из последних сил я двинул ему правой ногой по яйцам так, что «пахан», визжа как поросёнок, отлетел прямо к параше и стукнулся головой о стену.

    - Фраера, на перо (нож) его, падлу - оленя фаршированного (интеллигента) - завыл он из своего угла. – Сивый, отмажь (защити), наших бьют.

    С нар соскользнули два крепких уголовника и, потягиваясь на ходу, не спеша двинулись в мою сторону. У каждого из них в руке было по заточке.

    - Ша, урки, - послышался из угла тяжёлый властный голос. – Давай его поначалу ко мне на толковище (разбирательство), а там как карта ляжет.

    Спустя мгновение я сидел перед голым по пояс человеком неопределённых лет, всё тело, руки и пальцы которого были в наколках. В верхних частях обоих плеч, с передней стороны, было выколото по многогранной звезде. Глаза его - чёрные, пронзительные - казалось, буравят меня насквозь, сканируя мой мозг и душу. Интуитивно я понял только одно – это мой последний шанс – и второго не будет, поэтому не спеша, тщательно подбирая слова и, глядя прямо ему в глаза, рассказал всю свою нехитрую историю. Другие сокамерники расположились вокруг нас полукругом и с жадностью ловили каждую мою фразу, многозначительно переглядываясь или жестикулируя при каком-либо эпизоде. Когда я закончил – в камере повисла тяжёлая, гнетущая тишина; все смотрели на пахана и ждали его реакции на мои слова. Казалось, что достаточно одной искорки – и вся эта шобла накинется на меня и порвёт на куски. Однако, Иван (авторитет) привстал со шконки, потянулся, сделал несколько глотков чифиря из алюминиевой кружки и, наконец, изрёк:

    - Док, ты пока у двери потусуйся, мне с кентами (приятелями) кой-чо перетереть надо посчёт тебя.

    «Совещание» было недолгим, но достаточно бурным. Время от времени до меня доносились непереводимые фразы и слова воровского жаргона и мата, вперемежку с традиционными национальными русскими выражениями. Наконец, все «рассосались» по нарам, оставив пахана сидящим в одиночку за столом.

    - Короче, док, я пока чуток не допираю кто ты в натуре на самом деле, но базар твой на фуфло (обман) не тянет, горбатого ты не лепишь (врёшь), за ушами не чешешь (лебезишь), баки не забиваешь (морочишь голову) и на мусорского фуганка (доносчика) не похож. Порешим так: бадягу разводить не будем (пустые разговоры), пока  покемаришь (поспишь) на нарах, а мы с корешами маляву (записку) на волю нарисуем и ответа от Кузи дождёмся. Не боись, не тронем покамест, но ежели поганку нам гонишь по-чёрному (обманываешь), свинтим (ликвидируем) тебя в пять минут – сначала по кругу прокатим, а потом юшку (кровь) пустим. Усёк?

    Мне ничего не оставалось, как кивнуть головой. Я лёг на грязный вонючий матрац без подушки и моментально отключился. Снились какие-то кошмары, дьявольские физиономии подполковника и  его «фелшера», крысиные морды Моськи и Павлика Морозова и ещё какая-то чертовщина. Не знаю, сколько времени я был в небытие, но проснулся от ароматного запаха пирогов и ещё чего-то вкусного. Под ложечкой противно ныло и очень хотелось есть. Вся камера расположилась вокруг стола: кто-то нарезал копчёную колбасу, другой разливал по пластиковым стаканам водяру, третий ломал на одинаковые куски мягкий пушистый хлеб. Во главе восседал пахан Сивый. Глаза его добродушно маслянились от изобилия свалившейся на голову добротной пищи, а пальцы тарабанили по толстому конверту, лежащему рядом на нарах.

    - Ну что, док, очухался? – пробасил он. – Тебе тут грев (передача) с воли от Кузи, так мы решили его по-братски с кентами разделить, чтобы никому обидно не было, если ты, конечно, не возражаешь. И он загоготал на всю камеру своим басом, а все остальные сокамерники – кто баритоном, кто фальцетом -  дружно ему «подпевали».
    - Без базара, - ответил я. – Какие ещё новости от Кузи?
    - Кузя нам конкретный хавчик (еду) с гужонами (деликатесами)  и керосином (алкоголем) подкинул в масть (удачно), бабок (деньги) в придачу на общак кинул, за тебя поручился, усёк? Короче, пока твои вопросы с хозяином (начальником СИЗО) решаются, ты в нашей хате перекантуешься (переждёшь). Ща ты в киче качаешься (находишься под следствием), но главное, на исповеди (допросе) надо восьмерить (хитрить), динаму крутить (обманывать) и в несознанку (отказ от причастности к преступлению) идти, чтоб мусора тебя вчистую (за недостаточностью улик) освободили. Так и держи базар (веди разговор). Только атанду не метай (идти на попятную). Кокушки им (фига с маслом). Усёк? Давай кишку бить (принимать пищу). Жлобиться (жадничать) не будем, тут на весь калган (группа) хватит. Копчёный, сделай-ка ему Байкала (слабозаваренный чай), а то он, Кузя передал, водяру не употребляет, трезвянку уважает.

    Пока мы хавали (ели), Сивый продолжал.

    - Слышь, док, ты пока ким держал (спал), стонал не по-людски, тя чо, мусора до нас метелили (били)? Небось, все бебехи (внутренние органы) и жабры (рёбра) отбили, да и хрюкальник у тебя весь начищенный (избито лицо до крови)?
    - Немного, больше пластиковой бутылкой с водой по голове стучали до потери сознания.
    - По жбану (голове), значит, до отруба (потери сознания)? Вот суки. Они так и делают: если даже коньки не отбросишь (умрёшь) – потом ничего не докажешь: следов-то никаких нет. Короче, завтра с утра вертухай (охранник) отведёт тебя к доктору (адвокату) от Кузи, с ним и будешь дальше базар держать. Усёк? А ща похаваешь – и в душ. Помыться надо, видать кулак (побои) крепкий был, раз обоссался и облевался весь. Да ты не кныжься, тут многие и не через такие подлянки прошли. Сегодня наш прикормленный контролёр дежурит – он тебя и отведёт. Кишки (одежду) свои скинешь, наденешь чистое, а он стирнёт и завтра доставит. Опосля к коновалу (медбрату) определим, шоб подлечил. Мы с Кузей старые корефаны (приятели) – он попросил – я сделал. Лады? Вот увидишь, лафа (удача) тебе кучерявиться (улыбаться) будет, потому как маза (поддержка) в этой хате всегда за мной! Так что не бэ (не стоит беспокоиться), за мной не заржавеет.

    Многие слышали, что собака Павлова при виде лампочки пускала слюни, но мало кто знает, что она вытворяла при виде паяльника! Если бы кто-то, когда-нибудь сказал мне, что я окажусь в тюрьме – не поверил бы ни за что. Активист стройотрядов, член комитета комсомола института, внештатный врач обкома комсомола, Вишневский стипендиат в студенческие годы с отличием окончивший мединститут, мало того, кандидат наук, обладатель двух высших категорий – в одной камере с махровыми уголовниками – это просто не укладывалось в мою больную, да и здоровую, голову. В перерывах между допросами, беседах с адвокатом, медицинскими процедурами и разговорами с сокамерниками, я лежал на «блатных» нарах и думал, думал, думал. Как случилось так, что я сюда попал? Как отсюда выбираться? Что будет со мной дальше? Какие последствия всё это будет иметь для работы? Что делать в семейном плане? И, наконец, за что судьба подвергает меня таким испытаниям? Вопросы, вопросы, вопросы без ответов.

    Когда-то я читал «Гулаг» Солженицына, «Утро без рассвета. Колыма» Нетесовой, «Записки Серого Волка» Леви, «Дубарь» Демидова, «Представление» Довлатова и другую специфическую литературу о тюремной жизни. Там детерминировал культ насилия, жестокости и человеконенавистничества. Хотя я и обитатели камеры были разного, так сказать, сословия, стояли они за меня горой, как, впрочем, и друг за друга. У них была своя жизнь, идеология и политика, свои интересы и законы. Это было как маленькое государство в государстве. Сначала я думал, что отношение их ко мне обусловлено периодическими щедрыми передачами с воли, но впоследствии, присмотревшись, понял, что ошибался. Их бесхитростная психология подразумевала, в первую очередь, открытость, честность и, если можно в данном случае применить это забытое в наше время слово, - порядочность. Никаких закулисных интриг, подлостей, предательства, зависти – всего того, от чего мы так часто страдаем и болеем на свободе. Это была самая настоящая коммуна, не раз описанная в трудах марксистов и социалистов-утопистов. Вся моя прежняя жизнь и работа виделись с  этой стороны как бесконечный марш-бросок по минному полю, работа разведчика в глубоком тылу врага, неравный бой горстки бойцов с превосходящими силами противника. Даже сейчас, по прошествии многих лет, несмотря на то, что я был чужим среди своих, вспоминаю их с теплом и благодарностью даже только за то, что чувствовал себя среди них человеком, а не зверем, как на воле.

    Незаметно пролетела неделя моего заточения в тюряге. Адвокат - один из лучших и опытнейших в городе по уголовным делам - добился-таки моих реабилитации и освобождения, правда, за довольно крупную взятку. Дело вначале спустили на тормоза, а потом пункт за пунктом развалили. Прокуратура никогда не жила дружно с милицией, скорее, наоборот, и на этом противоречии и была построена вся защита. Но мои материалы, в совокупности с протоколами допросов, «анамнезом» задержания, результатами «наружки» и пр., так и остались в электронной базе данных силовых структур. Возможно, хранятся они там и в настоящее время. Об этом я случайно узнал через несколько лет в беседе с отставным полковником МВД, которому оказал небольшую услугу, а тот – в благодарность – через своего сослуживца «выцепил»  копию моего личного дела в виде нескольких листочков формата А4 из архива, пояснив, что оригинал не удаляется даже после смерти человека. Такие же листочки лежали на столах у дознавателей УБНОНа, ОРЧ и других ведомственных организаций, куда меня неоднократно «приглашали» на многочасовые беседы в последующие годы. Из любопытства я спросил полковника, а правда ли, что такие дела имеются практически на всех граждан нашей страны? Ответ был туманным, недвусмысленным и абстрактным, что только косвенно подтвердило мои обоснованные предположения. 

    Оказавшись на свободе, я первым делом отправился в Центр, которому отдал десять лет жизни в прямом и переносном смысле этого слова. Как говорится: hайом кацар вэhамлаха (делу - время, потехе - час; пер. с иврита). Сразу зашёл к директору и, по его распоряжению, написал объяснительную записку с изложением причины своего десятидневного отсутствия на рабочем месте. К ней я прикрепил справку из СИЗО, мотивирующую моё полное оправдание ввиду «отсутствия состава преступления». Однако что-то меня насторожило в поведении собеседника, который разговаривал со мной, опустив глаза, и без конца переставлял с места на место канцелярские атрибуты на своём столе. Наконец, директор уставился на меня своим «рыбьим» взглядом и, как-то уж очень скромно, попросил один экземпляр «нашей книги» на память, причём без дарственной надписи. Я сказал, что книга в кабинете и сейчас её принесу, но в это время раздался телефонный звонок ЧС-ного аппарата. Собеседник снял трубку, и лицо его сразу напряглось.

    - Да, да, понял, выезжаем, - ответил он кому-то.

    И далее мне:

    - Сбор по тревоге. В соседней области крушение пассажирского поезда. Есть жертвы.
    - Можно мне тоже? – попросил я. – Очень соскучился по работе.

    Директор кивнул.

    - Про книгу не забудьте, - напомнил он, нажимая на переговорном пульте Центра кнопку оперативного дежурного.
    - Конечно, сейчас только переоденусь и на обратном пути занесу.

    Я кубарем скатился по лестнице этажом ниже и, перебирая связку ключей, подлетел к своему кабинету. Странно, но дверь была приоткрыта, а за моим столом сидел совершенно незнакомый молодой человек.

    - Вы кто? – спросил я его.
    - А вы кто? – срикошетил он мой вопрос.
    - Я здесь работаю, это мой кабинет, – ответил я.
    - Я тоже здесь работаю и это тоже мой кабинет, а там, в углу сложены чьи-то вещи и, если они ваши, можете их забрать.
    - Вы очень любезны, – поблагодарил я, переодеваясь. – Когда вернусь с ЧС – разберёмся.
    - Всегда к вашим услугам, – с издёвкой отозвался незнакомец.

    На ходу я заскочил в кабинет директора.

    - Только что уехал в Минздрав, - проворковала секретарша. – А книжку сказал оставить у меня. Я передам, вы не волнуйтесь. Счастливого пути.

    И опять меня кольнуло какое-то нехорошее предчувствие. Как это понимать? Что это за хмырь в моём кабинете? И зачем директору экземпляр книги без надписи? Никогда не любил недосказанности и неконкретности в человеческих отношениях, поскольку считал, что лучше выложить горькую, но правду, чем сладкую ложь. Конечно, кто-то обижался, а кое-кто становился пожизненным врагом. Ну и прекрасно, зато ты с этим человеком уже определился: понял, что он собой представляет и тебе с ним не по пути. На каждый чих не наздравствуешься. С такими мыслями я запрыгнул в последний, пятый по счёту реанимобиль, который, выехав в город, включил все мигалки, сирену и с «дискотекой» рванул в сторону загородного шоссе.

     …Место катастрофы являло собой жуткое зрелище. Переломанные пополам, словно спички, железобетонные опоры линии электропередач; спутавшиеся в клубки и искрящие обрывки проводов; запах дыма, гари и машинного масла; разбросанные, как кубики, и покорёженные пассажирские вагоны. Душераздирающие крики, стоны и плач грязных и окровавленных людей, лежащих тут и там, или с отрешёнными взглядами бродящих среди этого кошмара словно лунатики.

    Согласно должностным инструкциям, врачебно-сестринские бригады обязаны работать на границе очага, в котором непосредственное нахождение отводится спасателям МЧС. Это была аксиома. Догма. Закон. Мы делали так всегда – и при ЧС, и на учениях. Но в данном конкретном случае спасатели почему-то отсутствовали. Как потом было установлено, их машина попала в ДТП, столкнувшись с автомобилем «КамАЗ», за рулём которого находился пьяный водитель. Вторая группа спасателей в это время находилась на подходе. Ждать и терять драгоценное время было нельзя – и мы ринулись в очаг. Сортировка пострадавших, оказание экстренной медицинской помощи, подготовка к эвакуации – всё это не смешалось в одну кучу, а выполнялось чётко, слаженно и организованно.

    Оказалось, что и в пульманах находится немало людей, которые по тем или иным причинам были не в состоянии выбраться наружу. Мы разделились и пошли, согнувшись в три погибели, точнее, поползли по платформам, пробираясь как через бурелом деформированных плацкартных и купейных перегородок в поисках тех, кому ещё можно было помочь. Вагон, в котором я работал, лежал вверх колёсами на склоне небольшого оврага и предательски качнулся, когда я в него запрыгнул. Пульман практически был пуст. Тем не менее, я решил пройти его до другой входной двери, чтобы удостовериться в отсутствии пострадавших. С трудом передвигаясь вперёд через какие-то чемоданы, авоськи, матрацы и прочий хлам, я услышал, как мне показалось, слабый стон и детский плач. Добравшись до конца, я обнаружил живую молодую женщину, лежащую на спине и прижимающую к груди маленького писклявого малыша, завёрнутого в пелёнки. Она находилась в сознании, но её ноги были зажаты в изуродованных металлических конструкциях платформы, как в тисках. Я наложил ей жгуты на нижние конечности и ввёл внутримышечно промедол. Пока всё. Нужно было идти звать подмогу и тащить специальный домкрат. Я встал и стал выбивать ногой треснувшее стекло в ближайшем окне. Вдруг вагон качнулся, заскрежетал и, по нарастающей набирая обороты вдоль оси, со скрежетом покатился в овраг. Что-то с силой ударило меня по голове, и наступила темнота…

     (http://www.proza.ru/avtor/unidoc2014).

     

    💡 А также по теме: