• Глава 6: Семья Обетованная (Часть 1)

    «Она в семье своей родной
    казалась девочкой чужой…»

     

    Много страниц уделил я работе. Однако ведь была еще и личная жизнь, которая не менее важна, чем продвижение по служебной лестнице. 

    Я женился, когда мне было 22 года. Вроде бы рано, но Гименей, как известно, является, когда ему вздумается, и не предупреждает о последствиях… 

    Было и небольшое «предисловие» к свадьбе в образе многочисленных симпатичных девушек, которые встречались в моей жизни. Некоторые из них нравились, но волнений души и сердца не вызывали. К тому же мне больше были по вкусу не сверстницы, а особы постарше, поскольку первые казались мне наивными и несколько простоватыми. Еще одно обстоятельство, исключавшее романтические отношения между студентом Бронштейном и его однокурсницей: для себя он решил, что никогда не женится на враче. Два медика в семье — это чересчур. Но случилось так, что в моем новом доме их все-таки оказалось двое. 

    Хоть моя будущая супруга была человеком далеким от медицины (Бэлла окончила Московский химико-технологический институт), однако ее отец, Аркадий Наумович Файнгор, был врачом — зубным техником. Ну а мама — Фира Давыдовна — занимала должность бухгалтера в каком-то «почтовом ящике». 

    Кажется, меня с Бэллой познакомил знакомый дяди Шуры. Она мне сразу понравилась: темноглазая, с длинными ресницами. Вела себя естественно, без всякой манерности. 

    Все шло к тому, что наши отношения в конце концов завершатся маршем Мендельсона. Так и получилось. Встреча нового, 1961 года превратилась в двойной праздник — мы с Бэллой поженились. 

    Друзья узнали о моем новом статусе, как говорится, де-факто, увидев мою руку с обручальным кольцом. 

    — Ты что, женился? — чуть ли не в один голос вскричали Тверской и Шерман. — Почему нам ничего не сказал? 

    — Сюрприз хотел вам сделать… 

    — Хорош сюрприз! Так друзья не поступают! 

    — А что мне надо было делать? Орать во все горло: женюсь, женюсь! 

    — Хоть скажи, кто сия счастливица? 

    — Скоро я вам ее представлю… 

    Начались суровые супружеские будни. 

    Сначала нас было пятеро: родители Бэллы, мы и младший брат жены Дима. Сказать, что все обитатели 3-комнатной квартиры дома на Новопесчаной улице дружно возлюбили друг друга, было бы большим преувеличением. Если же точно определить «погоду в доме», то она часто бывала сумрачной. Верховную власть осуществляла мать Бэллы — суровая, грубоватая женщина, на каждом шагу подчеркивающая свою значимость. Но, поскольку она постоянно встречала отпор, выяснение отношений в семействе столь же часто заканчивалось скандалами. Они вспыхивали и раньше, с моим же приходом их острота заметно повысилась. 

    Ситуация в общем типичная, когда бок о бок живут две разновозрастные семьи, с различными характерами и привычками, с диаметрально противоположными взглядами на жизнь и прочее и прочее. Разногласия неминуемы, и, если не разъехаться вовремя, они могут превратиться во враждебные. Мы до этой черты не дошли как раз потому, что приобрели собственное жилье. 

    Отец Бэллы Аркадий Наумович, наверное, тоже не испытывал большой любви к зятю, однако понимал, что раздоры могут навредить его дочери, и как мог старался установить в квартире более или менее нормальные отношения. К сожалению, он в этом мало преуспел: во-первых, не хотел, да и не мог из-за слабого характера идти наперекор жене, а во-вторых, чересчур много времени у него отнимали многочисленные пациенты. Поскольку их прием осуществлялся на дому, то есть нелегально, Аркадию Наумовичу пришлось установить строгий режим конспирации. В частности, мне и Бэлле было строжайше запрещено приглашать к себе кого-то из посторонних, то есть знакомых и друзей. Самые распространенные звуки в квартире после тещиного неповторимого голоса — это истерическое вытье бормашины и приглушенные вскрики посетителей за стенкой. Так мы отдыхали после трудового дня, я — после своих больных, Бэлла — после утомительного дня в учреждении с длинной и скучной аббревиатурой ЦНИИП Углемаш. 

    Она напоминала мне пушкинскую Татьяну именно тем, что «в семье своей родной казалась девочкой чужой». Бэлла счастливо избежала пороков, присущих ее папе и маме. Вероятно, генетика — может быть, по рассеянности или забывчивости — иногда отказывается передать детям наследственные признаки их родителей. Но в данном случае я очень благодарен природе за подобную «ошибку». И судьбе — за годы, проведенные с Бэллой. 

    Хотя поначалу мы тоже ругались, и отчаянно! Но думаю, что во многом виной тому была напряженная обстановка в доме, скандальные вирусы которой передавались и нам. Спустя несколько лет, когда мы обрели собственное жилье, семейных конфликтов стало намного меньше. 

    ...Перечитав написанное, почувствовал некоторую неловкость: да, я с превеликим трудом уживался под одной крышей с родителями супруги. Но, конечно же, не одни они были виноваты в постоянно тлеющих, а то и вспыхивавших конфликтах. И я порой был не прав: уставал после работы, а потому излишне горячился, нервничал. Почти сразу невзлюбив тещу и тестя, не смог, да и не захотел, попытаться понять их и, как говорят дипломаты, сблизить позиции сторон. 

    Нет, мои тесть и теща — светлая им память! — достойны того, чтобы я вспоминал о них с благодарностью. Отмечу лишь два их поступка, которые и не стоит комментировать. Фира Давыдовна много сил отдала Юльке, нашей дочке, заботилась о ней сколько могла. Они с Аркадием Наумовичем внесли большую часть суммы за наш кооператив — что-то около одиннадцати тысяч, деньги по тем временам очень значительные. Остальные прислали мои родители… 

    Сейчас, при воспоминании о двухкомнатной клетушке с крошечными ванной и туалетом на Фестивальной улице недалеко от метро «Речной вокзал», мне становится грустно. Став хозяевами и избавившись от опеки, мы с Бэллой ощущали себя на верху блаженства. Убогая — по сегодняшним, разумеется, меркам — квартира в 1964-м казалась нам почти роскошной. 

    И настроение в ней царило соответствующее: бодрое, оптимистичное. Да и может ли быть иначе, если люди молоды и полны сил, любят друг друга и у них растет замечательный ребенок? И с делами служебными и учебными был полный порядок: я попал в клинику Рыжих, а Бэлла — что было совсем непросто — поступила в аспирантуру Института элементоорганических соединений, где директорствовал сам президент Академии наук СССР Александр Николаевич Несмеянов. 

    Но граница между счастьем и бедой пролегала уже совсем рядом... 

    Я был знаком с прославленным танцовщиком Марисом Лиепой. После успешной премьеры «Видение Розы» в Большом театре он пригласил нас с Бэллой, среди прочих друзей и знакомых, к себе домой — в знаменитый серый дом на улице Неждановой. Марис много говорил, читал стихи, отовсюду несся смех, звучали нескончаемые тосты. Словом, все было замечательно… 

    Но на обратном пути хорошее настроение понемногу стало улетучиваться и быстро превратилось в почти мрачное. Я, пытаясь понять причину странной метаморфозы, стал вспоминать подробности вечера, и вдруг откуда-то с «чердака» мозга слетели стихи, которые среди прочих читал Лиепа. Поэт был незнакомый, но было в тех строках что-то щемящее и надрывное. Речь шла о неожиданных трагических переменах в человеческой судьбе… 

    Я рассказал о своих ассоциациях Бэлле. Она удивилась и сообщила, что у нее тоже отчего-то испортилось настроение. И тоже после того, как она вспомнила эти строки. 

    Я попытался ее успокоить: 

    — А, брось... Чепуха это все. 

    — Поживем-увидим... — ответила она меланхолично.

    У последней черты

     

    Первая половина 1967-го не была отмечена чем-то примечательным. Разве тем, что Бэлла допоздна задерживалась в лаборатории: готовила диссертацию. В это время я подружился с ее заведующим — Кравцовым, который к нам иногда заезжал. Дмитрий Николаевич хвалил жену и успокаивал, что скоро «вся эта каторга» закончится. 

    Летом мы решили отдохнуть в Юрмале. Но меня задержали дела в клинике, и Бэлла поехала в Латвию вместе с родителями и Юлькой. Был разгар сезона, туристов понаехало несметное количество, с трудом им удалось снять пару комнаток, но не там, где предполагали, а в местечке Каугури — тоже на взморье, но подальше от Риги. 

    Спустя неделю туда приехал и я. 

    Жена устроила мне радостную встречу. Дочь — восторженную. И даже теща с тестем были необычайно радушны. 

    — Почему ты не спрашиваешь, как нам отдыхается? — улыбаясь, спросила Бэлла. 

    — Потому что и так видно. 

    Я еще раз с удовольствием оглядел ее. Куда девался озабоченный вид, потускневшие от усталости глаза? На меня смотрела красивая и посвежевшая женщина. Было такое впечатление, что московские заботы Бэлла утопила в Балтийском море. 

    Только... У нее был какой-то странный цвет лица. Немного восковой, что ли. Потом я заметил еще одну странность: по бедру расплывался огромный синяк. 

    — Откуда он? Ударилась? 

    — Кажется, нет... Вдруг появился. 

    — Болит? 

    — Тоже нет... Как ты думаешь, что это может быть? 

    — Понятия не имею. 

    Через несколько дней мы вместе уехали в Москву, а теща с Юлькой остались в Каугури. И тут началось... У Бэллы поднялась температура, увеличились лимфатические узлы. 

    — Ничего не понимаю. Только отдохнула и опять устала. Что чувствую? Слабость... Не понимаю откуда. И опять спросила, как в Каугури: 

    — Как ты думаешь, что это может быть? 

    Я, конечно, еще ничего не знал, но почувствовал тревогу. 

    — Поедем завтра к нам, обследуешься. 

    В 67-й больнице жене сделали анализ крови. Результат получили быстро, но я его увидел не сразу. Потом лаборанты говорили, что просто боялись его показывать: весь мазок был буквально набит бластными, то есть недозрелыми клетками. 

    Это был не результат, а приговор: лейкоз! Белокровие... 

    Я понимал, что подобное заболевание, а у Бэллы оказался еще и самый плохой вариант — острый миэлобластный лейкоз, практически неизлечимо. Даже сейчас, спустя почти сорок лет после трагедии, меня охватывает ужас. А тогда я чуть не сошел с ума. Как сказать о диагнозе жене? Ее родителям? Может, все-таки есть шансы на спасение? 

    Деталей не помню. Но смысл разговора с Бэллой в той же 67-й, куда ее положили, был такой: у тебя заболевание крови — апластическая анемия, то есть недостаточность кроветворения. Она вызвана вдыханием паров ртути в лаборатории. Болезнь серьезная, но излечимая, и процесс этот долгий и трудный. Надо терпеть. 

    Бэлла насторожилась, но легенде поверила. 

    Я же бросился изучать учебники по болезням крови. Обратился в НИИ гематологии — к специалисту по этой проблеме Марку Соломоновичу Дульцину, который перевел жену к себе. Конечно, ей морально легче было находиться под моим присмотром в 67-й, но для лечения лейкоза условия института были благоприятнее. 

    Прошло несколько дней, и тревога сменилась робкой надеждой: проводимая терапия дала результат. Как говорят врачи, «больная вошла в ремиссию». После контрольных анализов крови бластные клетки исчезли, не оказалось их и в костном мозгу.

    Вскоре из Латвии вернулись родители жены с Юлькой. От них скрыть диагноз не удалось, да я и не пытался. Когда я обо всем рассказал, на теще и тесте не было лица. 

    — Ты не мог ошибиться? — дрожащим голосом спросил Аркадий Наумович. Фира Давыдовна в это время тихо плакала. 

    — К сожалению… Анализы показали… 

    — Но и они могут быть неправильными? 

    — Диагноз подтвердили специалисты. 

    Перед этим мой шеф Рыжих попросил академика Кассирского проконсультировать Бэллу. Увы, Иосиф Абрамович — светило в области гематологии и терапии — подтвердил уже известный диагноз. 

    — Но ей же стало лучше! 

    — Так бывает... Посмотрим, как пойдет лечение. 

    Конечно, я лукавил. Встречались какие-то единичные случаи исцеления, но это было из области чудес. Лечению поддавался только хронический миэлобластный лейкоз. Но у Бэллы болезнь куда более тяжелая. Значит, надежды нет? 

    Хожу как в тумане. Лихорадочно думаю... 

    Кто-то посоветовал попробовать американские препараты винкристин и цитозин. Но это — цитостатики, лекарства, бьющие с одинаковой силой и по злокачественным, и по здоровым клеткам. В результате костный мозг лишается и тех и других и возникает состояние, называемое агранулоцитозом. Если больной сумеет его пережить, наступает ремиссия. А дальше... 

    Надо попробовать эти препараты. Но это легко сказать. Сначала надо их достать. Где? 

    Вспоминаю про моего знакомого Володю Герасимова, который работал в МИДе помощником министра иностранных дел Громыко. Тот входит в положение, развивает бурную деятельность. Подробностей не знаю, да и не до них было. Главное, через несколько дней лекарство «прилетает» в «Шереметьево». Об этом меня уведомил по телефону голос с иностранным акцентом. 

    — Встречайте самолет из Нью-Йорка, я буду одет в… 

    Этот человек назначает мне встречу в зале прилета. Долго вглядываюсь в пассажиров, наконец, узнаю «своего». Представляюсь. Человек — по виду явно не «наш» — отвечает, достает небольшой сверток и вручает мне. Я благодарю и собираюсь ретироваться. И в этот момент ощущаю на себе внимательные взгляды мужчин в одинаковых темных костюмах, стоящих поодаль. Я видел их и раньше, но на меня они никакого внимания не обращали. Но, как только я заговорил с иностранцем, поведение «наружки» резко переменилось. 

    Начинаю понимать, что влип. Известно, что КГБ пас всех иностранцев и брал на заметку советских граждан, которые с ними общаются. Теперь в список неблагонадежных угодил и я… 

    Я испугался. Но не от того, что меня задержат, станут допрашивать, сообщат на работу и, возможно, у меня возникнут большие неприятности. Я боялся, что у меня просто отнимут лекарства и у Бэллы на спасение останется на один шанс меньше.

    В отражении стекла вижу, как один из мужчин подходит к телефону — автомату, наверное, советуется с начальством. Другой продолжает наблюдать за мной. Я же нарочито медленно иду к выходу. Словно даю понять, что совесть моя чиста и никуда бежать я не собираюсь. А сам жду, что прикажет начальник моему опекуну... 

    Минут через пять я оборачиваюсь. «Парочка» никуда не торопится, давая понять, что я их больше не интересую. Пока… 

    Наверное, я был объектом, который возник неожиданно, и, что со мной делать, они решали на ходу. А может быть, заняться мной они собирались позже. Я размышлял об этом по дороге из аэропорта в больницу. Но на выходе из метро переключил сознание. И привычно подумал о Бэлле. Какой я увижу ее сегодня? Что скажут мне врачи? 

    Она в тот день выглядела заметно бодрее. Анализы оказались чистыми, и ее выписали. Более того, жене разрешили посещать лабораторию, где она продолжила работу над диссертацией. 

    Я, однако, понимал, что это улучшение — временное. Неминуемо вырастет новый клон бластных клеток, который уже не будет реагировать на цитостатики, а гормональная терапия в одиночку положительного эффекта не даст. 

    Жизнь превратилась в однообразное томительное ожидание. Я то впадал в отчаяние, то вдруг начинал безудержно верить в исцеление. Мозг, набитый тревогами и сомнениями, с трудом воспринимал происходящее вокруг, а потому свои служебные обязанности я выполнял с трудом. 

    Надо отдать должное моим товарищам. Никто не приставал с вопросами, а выражать сочувствие и что-то предлагать они решались, лишь когда видели, что я «раскрылся». Заметив, что я опять ухожу в себя, они немедленно оставляли меня в покое. 

    Однажды на троллейбусной остановке я почувствовал чей-то взгляд — и обернулся. Это были те самые мужчины из аэропорта, «наружка». Через два дня я встретил их возле метро. Как раз в это время я усиленно обзванивал гематологические клиники США, пытаясь получить консультации. Наверное, мои звонки засекли... Правда, вскоре мои спутники исчезли. Наверное, в КГБ выяснили, кто я такой и почему общался с иностранцами... 

    Беспрестанно звонили родители жены. Вопросы были одни и те же: 

    — Как Бэлла? Что она принимает? А врачи что говорят? 

    Разговор всегда трудный, натужный, то и дело прерывался рыданиями. 

    — Зачем ты таскаешь ее по врачам? Она же прекрасно себя чувствовала... А так ее залечат, доведут до могилы! Доктора твои ни черта не знают! И ты тоже... 

    Я не обижался. Да и как можно было, Аркадий Наумович и Фира Давыдовна чувствовали, что теряют дочь... 

    Раньше я не знал, что взгляд может вызывать почти физическую боль... Я все время боялся, что жена начнет задавать вопросы, что называется, в упор, и мне придется признаться, что выхода из этого тупика нет... Но она ни о чем не спрашивала. Мы говорили о чем угодно, только не о болезни, — о Юльке, знакомых, каких-то пустяках. Иногда даже смеялись. Но... Я уверен: Бэлла все понимала. Хотя ни разу я не видел ее плачущей или кричащей от отчаяния. 

    Только однажды, уже в декабре шестьдесят седьмого, когда мы гуляли по парку, Бэлла остановилась и вдруг тихо произнесла: 

    — Шурка! Ты не представляешь... как вкусно жить! 

    — Вот и продолжай. 

    Я хотел все обратить в шутку, но она на меня так посмотрела, что я осекся.

    «Жалко умирать...»

     

    В начале января шестьдесят восьмого в крови жены снова появились бластные клетки. Я приехал в гематологическую клинику при онкологическом научном центре, к его директору Юрию Ивановичу Лорие. Он смотрит анализы, выслушивает меня. Хмурится, но обещает помочь. 

    На другой день привожу в клинику Бэллу. Она пытается выглядеть безмятежной, хотя картина, представшая перед ней в виде длинного ряда коек с лежащими, вернее, сваленными на них людьми, выглядит удручающе. Многие стонут. Я понимаю, что жене хочется бежать отсюда сломя голову. Но куда? 

    Она пытается шутить: 

    — А вид из окна хороший. Я тут постою, а ты с улицы мне рукой помаши... Понимаю: Бэлле так не хочется идти в палату с такими же несчастными, как она сама. 

    — Как тут? — спрашиваю я бледного мужчину, который задумчиво курит возле лифта. 

    — Обыкновенно, — отвечает он с улыбкой. — Каждый день кто-то умирает. А так ничего, и кормят сносно. Телевизор есть...

    В клинике Бэлла провела три недели. После введения цитостатиков ее мучили адские боли. Но вслух она не жаловалась, только повторяла: «Устала очень...» И лишь один раз, взяв меня за руку, тихо сказала: «Жалко умирать. Если это случится, Юльке не говори...» Больше не проронила ни слова. 

    Каждый день я приходил на Каширку, не зная, застану ли Бэллу в живых. Возле нее дежурили родители, последнюю неделю — неотлучно. Из Хмельницкого, бросив все дела, приехала моя мама. 

    Несмотря на то, что Бэлле становилось все хуже, Юрий Иванович упорно менял схему лечения. Если бы я не знал, что с женой, то по виду Лорие никогда бы ни о чем не догадался. Он улыбался, шутил, всячески пытаясь меня отвлечь. Примерно так же вел себя другой профессор — Август Михайлович Гарин. Но я был охвачен таким отчаянием, что почти не слышал их ободряющих слов. Потом, когда все кончилось, память их восстановила. И по сей день я благодарен этим людям за поддержку. Ну а то, что они не сумели спасти Бэллу, разве их вина? Ведь нет и по сей день лекарства против этой страшной болезни... 

    ...Наступает февраль. Она уже несколько дней не приходит в сознание. Наступает агранулоцитоз, при котором страдает и свертывающая система крови. Надежд никаких нет, и даже Лорие не строит оптимистических прогнозов. Мелькают лица, среди которых сквозь пелену слез различаю Сашу Тверского, Шуру Смирнова, Дмитрия Николаевича Кравцова. 

    6 февраля — последний день в жизни Бэллы. Она еще дышит, но все реже, реже и... Ресницы дрогнув, застывают, белое лицо сливается с подушкой, по которой разбросаны ее густые волосы. Прости, прости... 

    Похоронили Бэллу на Востряковском кладбище. 

    Больше о том событии ничего рассказывать не стану: что происходило со мной, о чем думал, что вспоминал и за что укорял себя — глубоко личное, и пусть оно останется при мне до конца жизни. Впрочем, те, кто терял близких, все и так представят... Скажу только, что волю жены я выполнил: Юльку на похороны не взял, придумав сказку о том, что мама куда-то уехала и вернется не скоро. Потом эту «версию» долго поддерживали тесть с тещей и мои родители, окончательно переехавшие ко мне из Хмельницкого. Начались ожесточенные споры из-за Юльки, которая переходила из рук в руки. 

    Воспитывать, а точнее, наверное, лишь доглядывать за шестилетней дочкой в таких условиях было нелегко. Любовь и жалость к сироте заслоняли все, а потому любая ее просьба, сразу или спустя какое-то время, непременно выполнялась. Юлька быстро поняла, что она может добиться практически всего, стоит лишь хорошенько этого захотеть. 

    Через некоторое время после смерти Бэллы дочка стала настойчиво расспрашивать: где мама и почему не подает о себе вестей? Я привычно «спрятался» за сказку с отъездом, но Юлька уже не поверила. Оказывается, дети во дворе прямо сказали, что ее мама умерла. Пришлось опять что-то врать. 

    Месяц-другой я с трудом воспринимал окружающую действительность. Точнее, отвергал. По привычке брался за телефон, чтобы позвонить в клинику — узнать, как жена. Начинал думать, что из продуктов ей отвезти и о чем я буду говорить с ней во время предстоящей встречи... 

    Надо ли говорить, что после смерти Бэллы КПД моей деятельности в клинике был равен нулю. Прекратилась работа над кандидатской диссертацией, хотя до ее завершения оставалось совсем немного. 

    Некоторое время Рыжих лишь укоризненно на меня посматривал, но потом не выдержал: 

    — Ну-ка, зайди ко мне! 

    — Какое право ты имеешь так себя вести? — закричал он, едва я вошел в его кабинет. — Работу думаешь заканчивать? Или ты все решил угробить? 

    Мои попытки оправдаться профессор заглушил еще более мощной тирадой: 

    — Ты думаешь, я буду терпеть твое слюнтяйство? Сейчас ты сядешь за стол и немедленно примешься за дело! Только попробуй меня не послушать! Но через несколько минут шеф заметно поостыл: 

    — Саша, подумай теперь о себе. О ней — поздно... Тебе сколько лет, помнишь? То-то... У тебя вся жизнь впереди. Да и о дочке думать надо... Давай-давай, бери себя в руки. 

    Вот такую операцию над моей психикой произвел Александр Наумович. Не сомневаюсь, что профессором двигали благие намерения. И... вполне прозаические: работа была для него превыше всего. Он и себе не позволял расслабляться, сотрудникам же — тем более. 

    Встряска, надо заметить, возымела действие. Разумеется, не сразу, но я втянулся в прежний ритм, завершил кандидатскую и на последнем весеннем ученом совете Академии медицинских наук успешно ее защитил. Но это событие не принесло мне особой радости. 

    Ну, стал я кандидатом, а что дальше? Чего мне ждать от жизни и как ее строить? С одной стороны — молод, получаю неплохую зарплату, женским вниманием не обделен. Как говорится, дерзай... Но с другой стороны, меня пригибало чувство вины перед ушедшей женой. Я-то жив и здоров, а она лежит в могиле. В общем, привычное ощущение для тех, кто недавно потерял близкого человека. Но со временем острота потери притупляется, человек привыкает к новой жизни. 

    Я много ездил, читал лекции, активно работал над докторской. Общения хватало, и немалую его часть занимали женщины. Но в основном это были вполне дружеские отношения. Друзья не желали считаться с моими доводами и беспрестанно давили: «Женись, наконец! Уже все сроки прошли!» Все наши разговоры начинались и кончались призывами покончить с холостой жизнью. 

    Но одно дело давать советы, другое — им следовать. Шло время, а я никак не мог влюбиться по-настоящему. После смерти жены прошло почти шесть лет, и я, честно говоря, уже начал мириться со своим положением и не особенно рассчитывал на встречу со счастьем.

    💡 А также по теме: